О, а прочитайте-ка любопытные размышления в блоге Yeah Right на давно волнующую всех тему: станет ли когда-нибудь джаз снова клевым?
Когда джаз появился и начал развиваться, он не был «музыкой для избранных». Джаз-банды были едва ли не популярнее современных бойз-бэндов, а условного Луи Армстронга слушали явно больше, чем условного Игоря Бутмана. Майлз Дэвис вообще был крутейшим человеком своего времени, ну, после Юрия Гагарина, конечно.
В середине XX века джаз задавал стандарты и формировал музыкальную реальность, сегодня же — и не мне вам об этом говорить — его слушают примерно те же люди, что ходят в оперу, на балет и в театр, то есть, примерно 500 человек на миллионный город. Для современных двадцати-тридцатилетних джаз интересен примерно в той же степени, что и полька.
Что со всем этим делать? Должен ли джаз вылезти из своей ракушки или ему следует остаться искусством для немногочисленных ценителей? Понятно, что однозначных ответов на эти вопросы дать невозможно, но мне ближе идея возвращения джазу былой популярности. И, наверное, исполнители вроде Джамалы или Робин Маккелли способны на это.
Такая может и с ума свести. Лесли, девушка с пронзительным голосом из группы Feist начинала как панк-рок певица, но вовремя встала на правильный путь и в 2008 году четырежды номинировалась на «Грэмми».
+ Одна из лучших песен Лесли, которая называется So Sorry.
Предсказываю, что через пару дней у вас начнется ломка и вы начнете скачивать её альбомы. Если этого не произойдет, придется что-нибудь с вами сделать, возможно, начать писать про Юрия Антонова.
«Я в кармане ношу радиоприемник японский, иногда слушаю его — слушаю музыку. И вот вдруг услышишь джаз, это меня подхватывает так, как когда бывают колики в животе. Что это за музыка? Я сначала думал, что это радиопомехи. Нет, говорят, это музыка.
Я удивлён Шостаковичем. Нам приятно и неприятно сделалось, когда он нас пригласил на завершающий концерт и угостил этим трио, этим содомом; это не совсем приятно слушать. Может быть, я проявил либерализм — я лениво высказался, потому что они же смотрят. Потом это разделали, что все были в восхищении. А чего восхищаться? Ведь эти танцы — неприличные танцы. Они говорят, что это новое. Это же не новое, это от негров. Вы посмотрите негритянские танцы и американские — это же вертят определенным местом.
И это, говорят, танцы. Какой же это танец? Чёрт знает что! Была такая женщина Коган — замечательная женщина, так вот она однажды выразилась так, когда посмотрела эти танцы: 20 лет замужем и не знала, что это фокстрот. Я прошу извинить меня, женщины, за эти слова».
Первый раз за полгода, наверное, сварил дома вкусный кофе. Слушаю замечательную Cry me a river от Diana Krall, Dinah Washington и Ella Fitzgerald. Никак не могу выбрать лучшее исполнение. Но сегодня — о другой песне.
Wild Is The Wind. Написана евреем Дмитрием Тёмкиным, — родился в Российской империи, но стал известен в США. 4 премии Оскар и 22 номинации. Он завоевал славу, как автор композиций к вестернам. Степь, — она и есть степь, — отличный мужик.
Wild Is The Wind была записана в 1957 году Johnny Mathis к одноимённому фильму. 10 лет спустя её перепела Nina Simone, а потом David Bowie и George Michael. Сегодня я впервые послушал исполнение Боуи, но по-прежнему предпочитаю Симон. Она даже не завораживает, она покоряет, подкупает чувственностью, страстью, болью, тоской и продаёт себе в рабство.
Wild Is The Wind звучала позже ещё и в Point Of No Return, и в «Прогулке» Алексея Учителя, — это один из немногих российских фильмов, которые стоит смотреть и пересматривать. Кино, породившее неудачных клонов, наподобие «Питер ФМ», но стоящее как-то совершенно особняком. Именно в «Прогулке» я впервые услышал Wild Is The Wind. С тех пор — не отпускает.
В этом блоге мы часто будем писать об этом музыканте и композиторе. Он, без сомнения, один из тех сотен тысяч китов, на которых стоит и стоять будет джаз. Еще и потому, что джемы на его композиции особенно удачны и любимы музыкантами.
Сегодня я хотел бы рассказать о композиции Spain, которую написал выдающийся джазмен Чик Кориа. Особенно популярна версия Light as a Feather, когда в начале играется знаменитое адажио Хоакина Родриго, а затем темп пьесы ускоряется, и начинается основная тема.
Кто только не джемовал на эту мелодию с автором да и друг с другом — она действительно создана для импровизации. Вам на суд, уважаемые любители сладкого, «Джэммер» представляет сейшн двух великих гитаристов.
Наверное, пора написать о Жене Гимере. Я так и не понял, почему его называют Женей. Евгенище такой. Он сидел у барной стойки, этот здоровенный сибиряк-клавишник, живущий ныне в Финляндии.
Я до сих пор не верю, что лесоруб, смахивающий скорее на Чапаева за пиалой сельдереевки, может так виртуозно порхать над клавишами.
На барабанах помогал все тот же Кирпичев — у меня сложилось мнение, что это идеальный аккомпаниатор. Ему удается и интеллигентно оттенять игру клавишных, и выдавать такие соляки на ударных, что хочется забить в нос косточку и бить в бубен вместе с его ритм-н-бассами.
Гимер учился на отделении кларнета и Бог его знает почему стал клавишником. И тем не менее.
Став известным уже в Новосибирске, он отправился в начале 90-х в турне по Скандинавии с Балахниным и моим дядей. Поэтому Гимер стал финном. Он говорит по-фински, у нас есть свидетели. Иван привел в Трубу двух финнов, один из которых чистокровный француз из Нанта, а второй южноафриканец с шотландским паспортом. Антуан и Кай. Кай весело затораторил с Гимером про женщин. Я знаю это потому, что они быстро перешли на английский. Финны, что поделаешь. Кай, кстати, нашел в Трубе свою Герту. Или даже двух.
Отдельно — о руках Гимера. Большие руки человека с лицом баварского унтер-офицера с картинок. Они должны были раздавить хрупкую зебру клавиш, а вместо этого ласкали их, как сильные мужские руки молочную женскую грудь с крупными коричневыми сосками. Впрочем, это я уже о соседках. Две руки превращались в бабочек и трепетали над и между клавишами. На секунду замирали и улетали вверх вместе с нашими сердцами. Я запомнил Take five. Конечно, публика купилась на 10-минутную интерпретацию Десмонда. Было все же ощущение, что драйва не хватило. То ли слушатели пришли неподготовленными, то ли Гимер попал во вселенную Котовского. Но река Урал явно текла медленнее, чем нужно. Сельдереевки не пил, чувствовал себя хорошо и быстро ушел домой. В этом и дело, наверное.
Четверг я встретил на пеньке возле магазина со стаканом нефильтрованного «Глюкауфа». Думаю, это многое объясняет. Про работу ничего не скажу — плохо помню. Вечером еле дождался появления Зои Тереховой, развлекая себя «Хмельной заставой» и мойвой. Зоя выплыла из маленькой гримерной «Трех восьмерок» (как она уместилась там с двумя музыкантами?), когда публика была уже готова к соучастию.
Представьте себе маленькую узбекскую девочку, увеличенную фотошопом раз в пять. Добавьте пару подушек в обхват, отличающую многих толстяков пластику, статус Народной артистки РФ и жиганское обаяние Яны Невской, — и вы получите отдаленное представление о Зое Тереховой. Она покорила меня с первой фразы. Так что я пристрастен теперь, простите. Протяните мне водки, — попросила Зоя со скромностью первого вице-губернатора (объемами, кстати, тоже похожи). И ей протянули.
А потом были абсолютно булгаковские музыканты из соседнего варьете — Гера со скрипкой и Костя на пьяно. Гера с кошачьим подобострастием Бегемота склонялся к Зоиному плечу и нашептывал своей Маргарите следующие номера. А Костя испепелял клавишы с равнодушием Азазелло, сжигающего очередной городишко.
Помоги мне, Звенит январская вьюга, Счастье вдруг, Хава нагила, босса-нова и В Кейптаунском порту и еще черт знает что. Советско-еврейский коктейль с латино-американской чувственностью вдобавок бил сильнее, чем два графина с водкой и виски со льдом. Не представляю, зачем мы их взяли. Танцы начались с товарищеской Хавы нагилы, а закончились падением на колено перед бегемотообразными домохозяйками, которым явно недоставало передника и мужа-дальнобойщика. Ужас какой. А потом я не смог выиграть конкурс с текилой. Кто выпивает больше всех текилы, тот раздевает официанток. Ах, было за что бороться. Юля и Маша. Впрочем, никто не выиграл. Зоя выпила нас до капли, чего скрывать. Обернуться боровом и усесться на метлу.
Как я и предсказывал, день оказался замечательным. Во-первых, все эти случайные встречи в центре. Просто нашел родственников из Аткарска прямо на площади Ильича. Нити судьбы переплетаются в паутину и ловят нас.
Но самое лучшее — это, конечно, Сергей Манукян с Кирпичевым в «888». Негритянская музыка с армянским акцентом. То, что джаз может играть белый, — это еще с Брубека стало понятно. Но то, что белый может сыграть его обаятельнее негра, — это только Манукян мне доказал.
Рэй Чарльз с армянским профилем, Манукян уже с детства был почти слеп. Около 10 процентов зрения сохранил. Когда знакомился, смотрел сразу на два моих уха и хитро улыбался.
Впервые я увидел его лет 10 назад. Тогда вообще был настоящий джазовый бум. Филармония была забита местными и заезжими звездами. Мой дядя тогда еще был продюсером Балахнина — золотые времена. Манукян считался почему-то наиболее экстравагантным музыкантом.
Мама даже посоветовала мне — 12-летнему мальчишке — не ходить в зал, — все равно не поймешь. Но я заглянул и увидел вдали на сцене страшного, как черт, барабанщика. Он неистово колотил по тарелкам и вдохновенно тряс головой.
На этот раз Манукян сидел в двух метрах от меня за клавишными и был похож на состарившегося гномика из диснеевской Белоснежки. Милый старенький гном, который обаял зал в два счета. Играли вполне себе мейнстрим, но как-то чертовски интересно. Кирпичев умело помогал на ударных, а Манукян все так же вдохновенно закидывал голову и тряс остатками шевелюры. Когда слова песни кончались, он переходил на армянское бормотание и чуть ли не горловое пение. Ну чистые дети пикассо. Зал восторженно бормотал вместе с ним.
